Художница Серафима Бучинская уже 12 лет оставляет на улицах Петербурга надписи из бусин. В этих посланиях — социальная критика, языковые шутки, отсылки к общим культурным кодам в строчках песен с канала MTV.
«Бумага» поговорила с Серафимой о смысле посланий, маленькости бусин и их выживании на столбах, о языке, хеппенинге на Кузнечном рынке и нерыночности уличного искусства.
Слова, которых не ждешь
— Когда я училась в первой магистратуре в Смольном, в 2014 году, я уехала в Хельсинки по обмену. Я много ходила, изучала город и заходила в маленькие лавочки. В ноябре, когда меня накрыла сессия и прокрастинация, я нашла пакет бусинок, из которых дети делают браслеты. Вообще было достаточно одиноко, и я иногда искала себе воображаемого собеседника. Казалось, если я напишу что-то бусинками на английском на улице, это увидит и поймет больше людей.
Я стала делать это, чтобы поддержать саму себя. Человек не рассчитывает увидеть маленькие слова, которые спросят: «Эй, дружочек, тебе одиноко?» Сердце тает от такого.
После Хельсинки я стала вешать такие работы в Петербурге. Город к этому располагал — у нас ведь всё соткано из какого-то дополнительного романтического смысла. В той же Москве гораздо больше взгляда большого брата — ты чувствуешь, что за тобой как будто следят.
Мои работы — про преодоление базового человеческого одиночества с помощью слова. Ты коммуницируешь с людьми через взгляд. Мне пишут: «Если бы я увидел это на улице, я бы офигел от счастья». Думаю, есть люди, у которых это и произошло.
Просто хочется поболтать с кем-то, а не с кем. Когда у тебя нет адресата, у тебя есть город — я с ним разговариваю. Я делаю это не для себя — если бы мне это было интересно самой, это бы не вышло на улицу. Мне важно работать с людьми и с городом, я делаю свои работы на улице, потому что ищу, что кто-то это сможет понять и прочитать — и, вероятно, насытить другим значением или хотя бы усмехнуться.
Еще мне нравится вайб секретности — мои слова всегда маленькие и прячутся. Меня интересует вопрос видимости-невидимости: буковки хрен заметишь, но если уже заметил — их не развидеть.
Биография Серафимы и ее надписей
— Интерес к искусству у меня с детства: мой папа дирижер, я ребенок из музыкалки, а дома был культ иллюстрированных книжек, который я сейчас стараюсь привить и своему ребенку.
Я очень давно занимаюсь искусством и училась в двух магистратурах: в самой «левой» — на арт-критике и кураторских исследованиях в Смольном, и в самой «правой» — на международном театральном продюсировании в РГИСИ (Российском государственном институте сценических искусств). Поэтому с одной стороны, я вижу независимую художественную жизнь и низовые практики и умею понимать странненькое, а с другой — знаю, как делаются громадные иностранные спектакли с большими бюджетами.
В бакалавриате я училась на социологии. Это воспитало во мне академический смысловой снобизм — задавать всему вопросы и очень аккуратно относиться к данным и контекстам везде, где есть чувствительность к мелочам, особенно в искусстве, дизайне и коммуникации.
Когда я только начинала, я принципиально решила зайти в очень понятный и общедоступный медиум — современное искусство ведь часто воспринимается как «я тоже так могу». Кто угодно может купить бусинки и написать из них слово. Мне была важна эта простота.
Сначала я иду смотреть место и иногда даже замеряю площадь сантиметровой лентой. Раньше я рвала проволоку руками, но теперь хожу с набором: буквы, два мотка проволоки (черный и серый), секатор и камера со штативом. Раньше я не снимала как монтирую работы, но теперь начала это делать — теперь же все снимают рилсы.
Мне важно отслеживать «бытие» моих надписей — все они впоследствии живут своей жизнью. Некоторые сохраняются на несколько лет, а другие пропадают: их снимают, срезают, воруют. Я проверяю, сняли ли их, и если сняли, то как — целиком, срезали или сорвали? Например, у розовых букв была странная жизнь: слово «аура» я повесила вместе с бусинкой-блестяшкой — «ауру» сняли, а блестяшку оставили. В надписи «Proceed to nudes» — «Проследуйте к нюдсам», — которая висела у атлантов у Эрмитажа, оставили только слово «to».
Работы живут обычно не больше трех дней, но некоторые провисели аж несколько лет. Сейчас, например, у меня примерно четыре объекта на Крестовском, пять — на Ваське, два — в центре, два на Петроградке.
В Ботаническом саду висел «disappearing act»: я повесила эту фразу специально на заборе у дерева, которое будет красным осенью. Она провисела все лето и осень, а зимой исчезла — буквы отрезали ножницами так, что остались только кольца проволоки на заборе. В другой надписи — «Big Naive Energy» у тайных качелей на Южной дороге сняли только «Energy».
Некоторые объекты переходят людям. Например, когда я делала фандрайзинг для книги со своими работами, я повторяла слова из надписей розовой серии на браслетах, колье и прочей бижутерии.
Недавно я вешала работу на заборе Шкиперского сада около центра Курехина — буквально черным по белому «overthink or overstupid». Эту фразу сказал русский теннисист Андрей Рублеви я подумала: «Как очаровательно!»
Некоторые надписи я вешаю для людей, которые — я знаю точно — находятся где-то там. Иногда это бывают памятные места, странненькие локации или просто красивые виды. Например, с видом на Исаакиевский собор у меня была надпись «Saint Pete why so sweet», а у Новой Голландии — «escapitalism», это моя самая любимая надпись из всех и базовый ответ на все вопросы: «Почему Петербург? Почему искусство?» Всё — эскапизм чистой воды.
Проверка собственной видимости
— Для меня важно работать именно со словами. Слово ведь — это человеческое чудо, общедоступный символ. У нас есть восхитительная система значений, которую мы можем передать другому человеку — он может считать всё по-другому, но и это же кайф. Зачем что-то иное, когда есть слово?
Все свои надписи я делала на английском. Букв, которые я купила первый раз в 2014 году, больше нигде не было, и приходилось ездить за ними в Хельсинки. Подобные можно было найти на «Алиэкспресс», но не очень понятного качества. Но теперь и в Петербурге у меня есть свои маньячные места с такими бусинками.
На русском я не писала, потому что, с одной стороны, красивую кириллицу найти почти невозможно. Русский шрифт чаще всего выглядит просто плохо: какие-то буквы залиты, местами всё неравномерное. С другой стороны, я сама не знаю, как писать на русском, чтобы выглядело одновременно весело, злободневно и ничего не навязывало. Для меня важно держать эту позицию: не навязывать, а как бы приглашать поболтать.
Недавно ради эксперимента я купила пакетик с буквами, которые светятся в темноте, и впервые за 12 лет своей уличной практики написала слово на русском. Это неприличное слово из трех букв — то самое, которое пишут на заборах. Мне нравятся эти буквы именно в кириллице. Хотелось проверить: «Что будет, если я напишу понятное всем русское слово на заборе?» Это эксперимент по поводу собственной видимости. Хотя было стыдновато. Я же типа хорошая.
Шесть серий разных цветов и шрифтов
— Надписи отличаются цветами и шрифтами. Есть классические буквы — из них я делала Environmental Social Governance: работы про социальную несправедливость, одиночество, капитализм.
В позапрошлом году у меня была серия про дурную сентиментальность и усталость от терапевтических слов: этот повсеместный поиск нарциссов, красные флаги, абьюзеры, газлайтеры. Я назвала ее «амурно-психическая серия». Ее я уже завершила и не хочу к ней возвращаться, дискурс поменялся, проблемы стали острее.
Позже эти работы превратились в книгу художника. Я хотела розовую тканевую обложку, но, как оказалось, переплетных материалов нужного мне тона не существует, поэтому пришлось купить костюмную итальянскую ткань и делать кастомные обложки из нее.
Самая простая сейчас тема — это «черным по белому». Она грустная и драматичная. На цветении сакуры я повесила «Моно-но аварэ» — это японская концепция. В нее я добавила «нет» и получилось, что слово «нет» — это односторонняя коммуникация, и если вам уже один раз сказали «нет», не нужно переспрашивать. «Моно-но» сняли через три-четыре дня, а «аваре» еще висела.
Есть еще серия с буквами, которые выглядят, как конфетки, — она про детскость. На ней выпуклые золотые буквы, которые все время стираются. На одной работе написано «Sugarfree» — она расположена в парке аттракционов, там же всё про сахар.
Сейчас я делаю серию другими цветными буквами «Золотые скрижали MTV». Она моя любимая, я с ней отрываюсь. Я узнала, что 31 декабря 2025 года MTV прекратило вещание. Этот канал все-таки учил нас чему-то хорошему, да и тогда мир был другой: ты приходишь из школы, включаешь MTV, а там — поздние нулевые, клипы, музыка. У музыки есть прямой контакт с ценностями, она или нравится или не нравится, и осмысляется меньше всех.
В этой серии я впервые спрашиваю про тексты не себя, а других. Я опрашиваю знакомых, какую песню они помнят из старого MTV, — они называют, а я ищу фразы, с которых может начаться игра этого трека в голове. Что-то узнаваемое: когда ты прочитал, распознал, а потом ходишь и поешь.
Нерыночные отношения
— У меня есть ощущение, что я делаю свое искусство уже 12 лет, а оно по-прежнему остается невидимым. Даже уличных художников стремятся узнать по почерку — всем интересно, что такого у тебя произошло, что тебе нет покоя и ты пошел на улицу.
У меня есть и галерейные проекты. Там совершенно другие объекты — есть, например, неон Karma Cafe. Это те же самые буквы, с другой стороны, но это неоновая вывеска. Моим вдохновителем стал классик Джозеф Кошут — он пишет тексты преимущественно белым неоном, и медиум я переняла тоже от него.
Еще меня вдохновлял петербургский художник Agon-noga. Он развешивал большие плакаты примерно в 2010 году. И из уличных мне еще очень нравится петербургская художница Ирина Ионина.
Может быть, дело в том, что это продакшн «на коленке» — его можно сделать очень быстро. И возникает вопрос: а это искусство? Если это на улице — то, похоже, это искусство, да.
В самом начале я не ставила вопрос, искусство это или нет. Я долго не могла назвать себя художницей — и назвалась так только после первой профессиональной ярмарки PAF с совсем другими объектами, не уличными. Уличной художницей я не называла себя много лет.
Некоторые уличные художники оставляют имена, теги, но у меня никогда такого не было. Теперь же как будто появилось желание неанонимного авторства, потому что медиум зацепился, остался со мной на протяжении многих лет.
У нас есть галереи и кураторы, которые занимаются принципиально стрит-артом, и они упорно меня игнорируют. Меня это удивляет.
У меня еще и ирония искусства над искусством. Всё искусство в принципе всегда было про престижное потребление, про то, что ты уже как будто всё сделал. Что осталось? Стать коллекционером да хуй на заборе написать.
Я не хочу, чтобы мои уличные надписи переходили в некоторое высоколобое искусство, я не хочу превращать их во что-то еще. Но обидненько, когда Алешу знают, а меня нет. Уличных узнают по почерку.
1 августа я участвовала в хэппенинге «рыночные отношения» на Кузнечном рынке. Тройка независимых петербургских кураторов собрали порядка ста художников, чтобы вернуть рыночные отношения туда, где им место. В искусстве сейчас нарастает кризис легитимности институтов, которые как бы говорят, что есть настоящий художник и ненастоящий.
Хеппенинг на Кузнечном – это взаправду историческое событие, потому что оно наследует всю линию арт-интервенций Петербурга. Поэтому он и получился каким-то подлинным, и сделал эту историю не институционально-грантовой, а действительно ярмарочной с присущим разгуляем. Это было беспрецедентно круто — занять пустующие прилавки загибающегося Кузнечного, гудеть весь день и исчезнуть в закате.
Художник защищен от капризов реальности не больше, чем продавец-иммигрант, и было важно почувствовать какую-то сюррелистическую солидарность с огромным количеством людей. Мы посчитали, у 75 % участников были продажи, и это очень много. Жанр востребован, и публичный интерес к современному искусству очевиден. Но для этого нужно было сломать символический барьер.
Что еще почитать:
- Кто разложил под ногами в Петербурге яичницу, рюмку и попкорн? Знакомьтесь, художник Алеша и его объекты в эпоксидке.
- Алина приклеивает к зданиям (не историческим) человечков и расписывает клумбы. Читайте, сколько ее работ уцелели и какой в них смысл.
